Патрих Каванах – Patrick Kavanagh – Pádraig ui Caomhánaigh


Патрик Каванах Patrick Kavanagh  Pádraig ui Caomhánaigh

Поэзию Патрика Каванаха в России знают сравнительно мало. Хотя, - сравнительно с чем? С поэзией Уильяма Йетса? – Так и Йейтса читают немногие, а как это – знать и читать еще меньше, чем знать и читать мало – я, честно говоря, не знаю.

Одна из первой публикаций стихов Патрика Каванаха вышла под изумрудной обложкой сборника «Поэзия Ирландии», о которой я уже писал.  Стихи перевел – и блистательно, по-моему, - Григорий Кружков, а также еще несколько переводчиков. Ниже вы можете прочитать эту подборку.

Патрик  Каванах родился 21 октября 1904 года на северо-западе Ирландии в графстве Монаган около городка Иннискин. То есть, Каванах – парень деревенский. Папа его был сапожником; вот и Патрик после окончания школы начал постигать азы работы с дратвой и шилом. Но – вот незадача – искусство сапожного ремесла Патрику не слишком давалось. Пришлось пареньку стать землепашцем, крестьянином, фермером –называйте эту «профессию», образ жизни или мыслей как угодно. 

Patrick.Kavanagh.by.Patrick.Swift

Двадцать лет пахоты закалили характер Каванаха и, наверное, сделали его именно тем, кем он и стал. Хотя, конечно, кто же будет отрицать талант – он от Бога. Патрик Каванах изредка наезжает в Дублин, а в конце 30-х оставляет деревню и перебирается в столицу. Здесь он пишет тексты для газет и журналов, живет впроголодь, и – занимается тем, к чему призван. То есть, позволяет Господу формировать себя как поэта. Его первые поэтические опыты заметил Джордж Рассел – замечательный писатель и издатель. Рассел позволил Патрику Каванаху пользоваться его библиотекой, и тот читает Эмерсона, Достоевского, Уитмена, Дилана Томаса, Джойса, Сартра, О`Коннораи многих других. А роман Мелвилла «Моби Дик» отныне становится его настольной книгой.

В 1942 году увидела свет поэма «Великий голод». Ирландские критики отозвались о ней хорошо, даже называли «ирландским ответом» поэме Томаса Элиота «Бесплодная земля». Однако, о литературной славе говорить пока не приходится. Она придет к Патрику Каванаху только в последние годы земной жизни.

Не знаю, можно ли считать парадоксом то, что годы жизни в деревне не помешали Каванаху стать поэтом «высокой европейской культуры». По мне, так это, скорее, не парадокс, а закономерность. 

Patrick Kavanagh

Характер у Патрика Каванаха был не то, что не простой, а чрезвычайно непростой. Он был груб, саркастичен, непримирим к мнениям, которых не принимал. Он мог прямо высказать в лицо собратьям-поэтам, которые искали его поощрения, что-то вроде: «Ваших стихов не любви и читать их не стану».

Но тексты поэтов говорят о них больше поступков, суждений и взглядов.  Творчество – это свидетельство человека о самом себе. И о мире, конечно. Поэт ничего не может скрыть, он обязан говорить, а речь его всегда правдива. Если вдумчиво и доброжелательно читать тексты, то гораздо легче отбросить ложные мнения, пристрастные оценки, чтобы увидеть человека прекрасным и без прикрас. В общем, в обмен на подневольную искренность автора читатели поэтических сборников щедро отдают ему свою любовь. Но это – если взгляд доброжелательный. А иначе… - только держись :)

patrick_kavanagh_by_the_grand_canal

Памятник Патрику Каванаху в Дублине у Большого канала

«Поэт не гонится за жизненным опытом – опыт сам настигает поэта. Он не ищет красоты и глубины; ему вручается и то и другое». Это цитата из статьи Патрика Каванаха «Ирландская традиция».

Без Каванаха не было бы Шеймуса Хини – такого, как мы его знаем. Да, наверное, нет такого ирландского поэта, в поэтическую кровь которого не вошел бы поэтический хмель Патрика Каванаха.

Каждая его строчка дышит. Испытаем же это наслаждение – прислушаемся к страстной, чистой поэзии Патрика Каванаха. 

Пахарь

Пер. Г.Кружкова

Изнанку, что скрыта под лугом
Являя на свет,
Зеленое крашу я плугом
В коричневый цвет.


Серебряной чайки паренье
Следя в вышине,
Я чувствую, как озаренье
Восходит во мне.

Мне слышится грай несогласный
Взлетевших ворон.
Я знаю, что к тайне прекрасной
Теперь приобщен.

Я вижу свет горний, свет вечный
Во мраке борозд.
О, истины миг бесконечный!
О, радость до звезд!

Аскет

Пер. Г.Кружкова

Чтоб обрести
То, чего не купить за гроши
В переулках желаний,
В трущобах души,

Чтоб преломить
В ладонях своих
Мудрости хлеб,
возросший На нивах иных,

Ради того
Ношу я свой голод с собой
И карабкаюсь в гору
Бесконечной тропой.

Звезда

Пер. Г.Кружкова

Пламень погас
Над серебряной дальней грядой...
Как это звать — неужели
Просто звездой?

Сколько теперь
Ни вглядывайся в окоем,
Нет ничего —
Лишь облачный дым над холмом.

Руки свои
Ввысь простирая за ним,
Жду и молюсь: вернись,
О серафим!

Дорога на Иннискин: июльский вечер

Пер. Т.Гутиной

Велосипеды стайками летят:
Сегодня там у Бреннана танцуют.
Там недомолвок пряный аромат,
Там локти и ресницы интригуют.
Подходит время к девяти часам,
Дорога дремлет. Тени, силуэты
Не промелькнут, и недосуг шагам
Выпытывать булыжников секреты.
А у меня есть все, что я проклясть
Готов сейчас под этим звездным сводом.
(О, Александр Селкирк знал напасть
Быть королем, страною и народом!)
И я один с державою моей
Ночных цветений и ночных камней.

Пегас

Пер. Г.Кружкова

Душа моя — старая лошадь —
Много раз выставлялась на торг.
Я и церкви пытался ее продать,
Но отцы не пришли в восторг.
«Норовиста слишком,— сказали.—
Потаскается взад-вперед
По дорогам греха, устанет —
Так сама к нам в стойло придет».

Я ее предлагал государству;
И один чиновник большой,
Сам когда-то, как говорили,
Обладавший резвой душой
(От которой остался облезлый хвост),
Взял лошадку мою напрокат,
Обещая блюсти и холить;
А вернул, мошенник, назад
Измочаленную, худую,
Всю в парше от глаз до копыт...
Я ее целый месяц у речки пас,
Чтоб вернуть ей товарный вид.

Я пришел на ярмарку, встал с ней в ряд
Для хромых и увечных кляч.
Ну хоть кто-нибудь подойди, взгляни,
Хоть какую цену назначь!
Усмехались купцы: «Для села сойдет,
А для города — стать не та».
«По дешевке отдам,— взмолился я,—
Бедняку с душой маета!
Она будет к мессе вас доставлять,
На поля отвозить навоз,
Непогоду предсказывать, а по ночам
У соседей щипать покос».
Не хотят...
Тут к цыганам я подошел
С горемычной душой своей.
«Эй, ребята! — вскричал я.—
Кому коня За полкроны? Бери скорей!»
Нет, не слышат, бранятся между собой...
— Ну, душа моя,— я сказал,—
Не годишься ты ни попам, ни свиньям,
Да и мне надоел базар.
Значит, с этого дня — узду долой!
Понуканья мои забудь.
Находи по вкусу себе траву,
И сама выбирай свой путь.
Только вымолвил это, как два крыла
Вознеслись над ее спиной,
Чтобы мог я лететь, куда хочу,
Повинуясь мечте одной!

Из поэмы «Великий голод»

Пер. М.Бородицкой

XIII

О крестьянах
Рассуждают примерно так:
Крестьянин живет без тревог;
Он пашет и сеет
На своей идиллической ниве;
Он ест здоровую пищу,
Любит здоровых женщин,
Он сам себе хозяин, как в старину,
Он ведет простую
Крестьянскую жизнь.
Птичьи хоры поют — для него,
Под его ногами — цветы.
Он сердцем чист,
Он ясен душой,
Он может беседовать с богом, как Моисей,—
Крестьянин — плоть от плоти природы,
Словно конь или бык.
Туристы, притормозив, глазеют на влажное поле:

Вот — основа всех мировых культур
И всех религий,
Вот — источник, из которого черпает поэт
И музыкант.
Без крестьянина цивилизация бы погибла,
Привкус глины во рту — это необходимо певцу!
Туристы трогают свежие стебельки
И, переродившись душою,
Садятся за баранку и катятся дальше.
Крестьянин — неизвращенное божье творение,
В нем все добродетели,— к черту иронию!
Восславим пахаря, который сам наполовину растение:
Он реагирует на солнце и дождь и даже порой
Тоскует, что Творец его обделил —
Не возвел из подпочвы к сознательной радости бытия.
Он не был рожден слепым, и не всегда
Он слеп: разрывается пелена,
Если, скажем, камень на него упадет
Или инстинкт размноженья проснется.

Девушки проходят мимо,
И до него доходит с трудом,
Что он мужчина;
Но выхода нет.
Неужели и впрямь никакого исхода?
Нет исхода, нет исхода.

Коровы и лошади плодятся,
И картофельный клубень,
Прорастая, дает побеги и новые клубни,
Прежде чем сгнить в земле.
И оперенный птенец,
Выброшенный из гнезда,
Повторяет с начала родительский путь.
Лишь крестьянин на своем клочке земли
Прикреплен пуповиною грубой к материнскому лону —
Он ходит и ходит по кругу,
Словно коза на привязи,
И не может понять, почему так заведено.

Ни крушенья,
Ни драмы.
Просто жизнь — заурядная жизнь.
Не бешеный грохот мчащихся в небе коней,
Но размытая, вялая фабула настоящей трагедии —
Изнуренная кляча, бредущая по борозде.

Памяти отца

Пер. Г.Кружкова

Любого встречного старика
Я сравниваю с отцом,—
Когда он со смертью крутил роман
В ту осень, перед концом.

Я помню бродягу на Гарднер-стрит,
Взор синий в сетке морщин;
Он так обиженно посмотрел,
Как будто я — его сын.

Какой-то нищий, седой скрипач
Под лондонским фонарем
Всю душу вывернул из меня
Дрожащим своим смычком.

И каждый встречный старик,
Бредущий сквозь листопад,
Мне кажется, шепчет: «Я был твоим
Отцом — много лет назад».

Длинный сад

Пер. М.Берёзкиной

Тот сад был весь от яблок золотистый,
Он протянулся между двух дорог.
Где курица скребла навоз душистый,
Карманы нам свои подставил бог.

Порхали мы средь зарослей бурьяна
На крыльях наших грубых башмаков,
И ржавые котлы, как барабаны,
Гремели там на свадьбах стариков.

Над нами королевские знамена —
Белье, что полоскалось на ветру,
Когда смотрели мы завороженно
На солнца предзакатную игру.

От яблок золотых клонились ветви,
Экспресс промчался, не замедлив ход;
И поняли, что будем мы бессмертны,
Пока мечтаем съесть чудесный плод,

Или с холма увидеть всю деревню,
И мельницу, и лавки, и кабак,
Где развлекают городские сплетни
За пивом засидевшихся зевак.

Когда скатилось солнце за Друмкеттон,
Качаясь, месяц сел на провода,
Мы поняли, как бог сошел на землю
И что поется в песенке дрозда.

Тот сад от спелых яблок золотился,
Гостеприимный, словно отчий дом,
На полдороге к западу, в Друмкеттон,
Где солнце ночевало за холмом.

Памяти брата Майкла

Пер. Г.Кружкова

О, вечный вечер без утра,
Золотая закатная мгла!..
В то время, как муза Шекспира
Британию к славе звала,
Могилой, заросшей бурьяном,
Ирландия наша была.

О, вечная осень без весен,
О, жатвы, пропавшие зря!..
В то время, как Дрейк за морями
Искал острова и моря,
Мы плыли за тенью Брендана
В убогой ладье рыбаря.

Копались в старье и во прахе
Отечественные знатоки;
И если случайные зерна
Давали живые ростки,
Они задыхались без влаги
В пыли пересохшей реки.

Так что же такое культура? —
Неужто одна старина,
Кость барда и череп героя,
Забытых могил глубина?
Неужто так было и будет
Навеки, на все времена?

Рождественские скоморохи

Пер. М.Бородицкой

Вместо объяснения
Я сшит из доморощенных рогож,
Из ткани, именуемой дерюгой,
Из этой простоватости с натугой —
Поденщик, неуч, к ремеслу не гож.
В нас искренности истинной — на грош,
И нам не натянуть струны упругой,
Чтоб разнеслась над сонною округой
Гармоний очистительная дрожь.
Мы с гор взывали громко, но впустую;
Как быть? На нашу простоту святую
Всевышний подивиться не спешит;
Невежеству не писаны законы,
И вот — мы нарядились в балахоны,
Бравадой шумной маскируя стыд.


Зазывала

Эй, расступись, народ честной, очисть-ка место ряженым!
Мы представленье первый сорт в честь Рождества покажем вам!
Мы к вам изнанкой обернем искусство и политику —
Представим вам борца, дельца, и простака, и критика,
Богатого сенатора, гнусавого оратора,
Актера знаменитого, поэта бородатого...
А если вы не верите сейчас моим словам —
Пусть выйдет Шеймас Донаван и растолкует вам!


Шеймас Донаван

Я — доблестный О'Донаван, до пенсии я дожил,
А был я парень вырви-гвозь, когда был помоложе:
Я дрался с англосаксами за Остров Изумрудный,
За гэльский ратовал язык — хоть он чертовски трудный!
В сороковых, когда гроза так близко прогремела,
Что даже нас — спаси господь! — чуть было не задело,
Я снова со стены мушкет сорвал, на страх врагам,
И с молодыми — марш вперед, к чинам и орденам!
Мое лицо расскажет вам, как честное зерцало,
Что я — католик, либерал, простой, веселый малый.
Пусть поседел и поредел мой волос — но заметь,
Что настоящий патриот не может облысеть!
За честь Ирландии родной я горячо радею
И не завидую ничуть купцу и богатею,
А если вы не верите сейчас моим словам —
Пусть выйдет Крупный Деятель и растолкует вам!


Крупный Деятель

Я — очень Крупный Деятель, корнями весь в народе я:
Отец, бывало, мне певал фольклорные мелодии;
От матери я получил именье родовое
И должный страх пред господом, трудом и нищетою.
В колледже с иезуитами молились неустанно мы
За Матушку-Ирландию, распятую тиранами;
Уже тогда в борьбе я роль заметную играл:
За округ свой играл в футбол — медаль завоевал!
Поэты наши мне близки — люблю их, дерзновенных:
Бедняжку Роу и других, невинно убиенных...
А если вы не верите сейчас моим словам —
Пусть выйдет юный Шон ОТам и растолкует вам!


Юный Шон Отам

Я — Шон ОТам, я ваш поэт! Имею от правительства
По семь с полтиною за каждый приступ сочинительства.
Пою бродяг, пою цыган — в пивнушке, на пирушке,
Мне души их видны насквозь, как портерные кружки!
Здесь, на холмах Ирландии, поросших мятежом,
Мы косим песни, чтоб издать приличным тиражом.
Мы налегаем на перо — и плачет разум бедный,
Мы слово ставим на ребро, как рыжий грошик медный,
Поем да пьем — нам нипочем заморский дух зловредный!
Вперед, вперед, моя ладья, ветрило домотканое,
За молчаливых земляков сам распеваю рьяно я!..
А если вы не верите сейчас моим словам —
Пусть выйдет Признанный Артист и растолкует вам!


Признанный Артист

Я — самый Признанный Артист, но этим не хвалюсь я,
Поскольку сам — крестьянский сын и вырос в захолустье.
Я с вами всюду и везде, в кино и на эстраде я,
Шедевры Шона и других читаю вам по радио...
А впрочем, расширять пора нам вкусы популярные!
Я по-английски записал кой-что неординарное;
И, кстати, был позавчера в жюри на Фестивале —
Там Элиот шел на ура, а наших заплевали!
В селе, где рос я, вонь и грязь, но с детства шел я к цели,
И вот — женат на дочери сенатора О'Келли.
А если вы не верите сейчас моим словам —
Пусть выйдет сам О'Келли и растолкует вам!


Сенатор О'Келли

О'Келли я, сенатор и скромный бизнесмен,
В искусстве ни бельмеса не смыслю, кроме цен.
И все ж по выставкам хожу, выкладываю денежки:
Таланты нужно поощрять, тут никуда не денешься!
Но отравляет жизнь мою писак народец вздорный,
Готовый заклевать таких, как ваш слуга покорный,—
Кто доллары стране дает, культуру нашу славит,
Сбывая за море холсты, что в грош у нас не ставят.
Спасибо, хоть пока еще влиятельная пресса
Не публикует всякий бред нахального балбеса!
А если вы не верите сейчас моим словам —
Пусть выйдет сам Газетный Босс и растолкует вам!


Газетный Босс

Я — нынешний Газетный Босс, я выражаю Чаянья
И допускаю Мнения и даже Замечания:
Вот, либералы сетуют: кругом одни тонзуры;
Хрен дорожает, авторы страдают от цензуры...
Вы говорите, мелочи? Нет! Это — демократия,
Сиречь свободная печать, дискуссии по радио,
Не лилипутские щипки — а прочные позиции
Родной, законной нашей Либеральной Оппозиции!
А если вы не верите сейчас моим словам —
Ну вас в болото, в Маунтджой или ко всем чертям!

Вешний день

Пер. Г.Кружкова

Эй вы, поэты-трагики, оставьте хмурый нрав,
Задвиньте Эзру Паунда и Элиота в шкаф,
И Вильяма, и Батлера, что навевают сплин,
Идемте с песнями гулять по тропкам Стивене-Грин!

Взгляните на студенточек — они пышней цветов,
В шелках своих и штапелях — как розы всех сортов;
Они, гордясь, обгонят нас щебечущей толпой,
И ваше заикание пройдет само собой.

Ученья философские — могильный пыльный хлам,
О смысле жизни рассуждать пристало мертвецам.
Пусть Кафку мучит страх и бред. Эй, хмурики, скорей
Подальше от чернильных брызг и толстых словарей!

Эй вы, поэты милые, повеселей чуть-чуть!
Расправьте плечи хилые, вдохните во всю грудь.
Забудьте Фрейда вещего и все, что вы прочли,
Втяните собственной ноздрей пьянящий дух земли!


Новорожденный мир блестит, кружится голова,
Как в первый день творения, свежи, вкусны слова.
Любовью дышит каждый миг — не прожит, не воспет,
До психоаналитиков — еще сто тысяч лет!

Эй вы, поэты юные, решайтесь поскорей
Довериться без нудных схем фантазии своей.
Обычное — всего чудней, смешна павлинья спесь;
Не бойтесь в чем-то быть людьми, ведь все мы люди здесь.

Кто убил Джеймса Джойса

Пер. Г.Кружкова

Кто убил Джеймса Джойса?
Я, сказал комментатор,
Я — тот интерпретатор,
Что убил Джеймса Джойса.

От дубинки ли варварской
Пал Улисс хитроумный?
От статейки заумной,
Диссертации гарвардской.

Где его закопали?
В толстом, скучном журнале.
Там его мы отпели
И, отпев, закопали.

Как его хоронили?
Старых кляч было шестеро,
А церемониймейстером
Выступал Роджерс Вилли.

Кто сказал над усопшим
Поминальное слово?
Поп,— а что тут такого?
Разве был он безбожник?

Кто кромсал Финнегана?
Я, сказал йельский лектор,
Я — тот самый прозектор,
Вскрывший труп Финнегана.

И чего вы добились,
Все обстряпав так шустро?
Степеней бакалавра
И магистра искусства.

И какую же плату
Вы стяжали за это?
Стал я стипендиатом
И большим джойсоведом.

Я прошел путем Блума,
Как владелец диплома,
От Мартелловской Башни
До веселого дома.

Когда вам случится в Дублин попасть

Пер. Г.Кружкова

Когда вам случится в Дублин попасть
Лет, может быть, через сто,
Спросите на Бэггот-стрит обо мне,
Мол, кто такой был да что. —
Да, был такой малый,
Фоль-дили-доль,
Был такой малый,
Ей-богу!

Моя прабабушка знала его,
Пройдоха имел успех.—
И она хихикнет, вообразив
Сладкий девичий грех.
— Был он малый не промах,
Фоль-дили-доль,
Малый не промах,
Ей-богу!

Пусть вам примерещится на Пемброк-роуд
Взлохмаченный призрак мой,
С тенями давно умерших детей
Играющий на мостовой.
— Он был добрый малый,
Фоль-дили-доль,
Добрый малый,
Ей-богу!

Зайдите в пивную, где я бывал,
Спросите у стариков,
Что им говорили их старики —
Но честно, без дураков.
— Да, был такой чудик,
Фоль-дили-доль,
Чудила такой,
Ей-богу!

Любил он стаскивать всех с ходуль,
Носами тыкать народ
В убожество их и людскую дурь,—
Не всякий это поймет.
— Да, был гордецом он,
Фоль-дили-доль,
Он был гордецом,
Ей-богу!

Когда вас в Дублин судьба занесет,
Хотя бы через сто лет,
Принюхайтесь: что там осталось от
Моей суеты сует?
— Да, был суетлив он,
Фоль-дили-доль,
Весьма суетлив,
Ей-богу!

Найдите на полке книгу мою
Средь тысячи прочих книг,
Там сказано: мол, вершины своей
Он в творчестве не достиг.
— Да, был он лентяем,
Фоль-дили-доль,
Большим лентяем,
Ей-богу!

Он знал, что из всех его дел земных
В грядущее перейдут
Лишь строки, в которых живет его страсть,
Его одинокий дух.
— Да, был одинок он,
Фоль-дили-доль,
И все-таки счастлив,
Ей-богу!

Друзьям

Пер. Г.Кружкова

Это — только записка: напомнить друзьям,
Что из всех переделок я выполз и снова пью «гиннесс».
Я разгреб эту кучу обломков, весь мусор и хлам,
Бывший  прежде  моей  цитаделью  великой — и   ценности вынес.
А немного же стоящего хранил этот дом:
Фотографии нескольких женщин, влекомых когда-то
К непохожести, к мужеству, сдобренному шутовством,—
Этим только и было жилище поэта богато.
Да еще я дорылся до улик, проливающих свет
На причину всех бед. Кое-что сохраним, в назиданье,
Для комедии будущей. Значит, вновь по парнасской скале,
Невзирая на грязь и смешки, что летят нам вослед,
Дальше вверх! — где не смогут пигмеи пришпилить к земле,
Где царят лишь любовь и закат. Вот и все. До свиданья.

К чертям здравый смысл

Пер. Г.Кружкова

У здравого смысла
Все пресно и кисло.
Идя к нему в гости,
Надежду отбросьте.
С восторгами — глухо!
Чек от Святого Духа
Вам тут не оплатят.
И черт с ними! Хватит
Стихов слишком трезвых —
И тяжеловесных
Лежачих камней,
Зарастающих мхом
И лопухом.
Валяйтесь, каменья!
Но знайте, что все умозренья
Не стоят паренья!
Пусть доводы вески и вязки,
Но что уцелеет при встряске
От храма рассудка,
Когда протрубит нам Большая Побудка?
Не знаю,
Но предполагаю,
Что можно сквозь фортку дерзанья
К высотам познанья
Взлететь, как и прежде,
Без всяких колледжей.

 Строки, написанные на берегу большого канала в Дублине на скамье, воздвигнутой в память миссис Дермот О`Брайен

Пер.Г.Кружкова


Почтите вот так же и память мою,—
Чтоб рядом, жару облегчая, журчала
Вода. Не надгробье, друзья, а скамью
Поставьте над зеленью мутной Канала.
Чтоб маленькой Ниагарою шлюз
Гремел вдалеке, не мешая безмолвью
Июльскому,— и шепоточками муз
Блаженные веяли листья и волны.
Вот лебедь вплывает, склонясь к своему отраженью,
Как будто прощенья прося за вторженье;
Вот длинная баржа проходит, брюхатая
Легендами Лиффи... Не много, не мало
Прошу я себе — ни плиты и ни статуи
Из бронзы — всего лишь скамьи у Канала.

Патрик Каванах Patrick Kavanagh Pádraig ui Caomhánaigh


Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

Вы можете использовать это HTMLтеги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

FireStats icon Работает с FireStats